2007 год, Перу, район Чонгойапе, местность Чапарри.

Александр и Вадим проходят церемонию Сан Педро.

  В посёлке, куда мы прибыли, было с десяток домов, таверна, и ни одного человека вокруг. Мы сели в тени у входа в таверну и стали ждать, когда Бурга (наш невезучий сопровождающий) договорится по телефону с шаманом.

Через полчаса на дороге показался одинокий мотоциклист. Мотоциклист подъехал к нам и остановился.

— Синьор Сегундо, — представил его Бурга. Это был толстый индеец лет шестидесяти, в соломенной шляпе, майке-алкоголичке, с перекинутой через плечо стильной холщовой сумкой. Синьор Сегундо напомнил нам, что Чапарри – место хоть и красивое, но очень недоброе. — Особенно, та гора, — он указал на гору, чья вершина была скрыта густым серым овальным облаком. Он сказал, что тут неподалёку есть прекрасное место на озере, и именно там лучше всего проводить церемонию. Я был уверен, что церемония состоится завтра утром, но Сегундо заявил, что здесь, в Чапарри кактус Сан Педро принимают ночью. Он ещё больше удивил меня, заявив, что перед ритуалом совсем не нужно соблюдать диеты. Даже наоборот, перед ритуалом следует хорошо поесть, а вот на следующий день ни-ни. Я был обескуражен таким поворотом дел, но зато мои парни сильно обрадовались. Сразу после отъезда шамана они ринулись в таверну.

Ход моих рассуждений был примерно таков: «Я последую потоку реальности, исполняя явно нелепые рекомендации шамана Сегундо. Да, я чувствую, что всё делается, как говорят у нас на родине «через жопу». Но если взглянуть с другой стороны, то всё, чем я занимаюсь в течение последних 16 лет со своими пациентами – не что иное как, мягко говоря, рискованный эксперимент. И раз уж до сих пор всё складывалось удачно, то и сейчас мне следует быть последовательным и особенно ни о чём не волноваться». Я сказал парням отправляться в таверну, и что я подойду попозже. Я сел на сухую землю в тени таверны и погрузился во что-то наподобие медитации. (Я говорю «во что-то наподобие медитации», потому что не знаю, что такое медитация на самом деле. Да, да, я перечитал всё, что можно на эту тему, практиковал медитации в Гималях, учился у гуру, сам преподавал медитацию в течении двух лет, за что мне теперь нестерпимо стыдно, но я не знаю, если быть честным, что такое медитация .)

Итак, я сел на пыльную землю, постарался отогнать от себя мысли о Сане и Вадиме и о толстом шамане Сегундо, потом сделал короткий дыхательный комплекс и пожелал счастья и его причин всем живым существам. Потом быстренько принял прибежище в Будде, Дхарме и Сангхе, затем быстренько же зародил бодхичитту внизу живота, посвятил медитацию (процесс, называемый мной медитацией), скорейшему и полному просветлению всех живых существ на земле и после этого принялся дышать просто и естественно, так, как если бы моё тело дышало без участия моей головы. Проделав всё это, я сосредоточился на том, что происходит в пространстве – со мной, с Саней и Вадимом, с шаманом Сегундо, с приносящим неудачу Бургой, с этим сухим песчаным ветром вокруг таверны, с тяжёлым серым облаком, образовавшим тюрбан над вершиной горы Чапарри. Я не вмешивался в процесс небесного кино, участниками которого мы все несомненно были. Так длилось недолго. Минуту-две. После чего пришла ясность. Ясность ситуации не была очень уж радостной или, скажем, восторженной. Просто всё стало ясно. Не надо злиться на Бургу. Не надо критиковать нелепый метод шамана Сегундо. Ничего не надо. Я увидел, что ничего плохого или по крайней мере худшего чем уже есть, с моими парнями не произойдёт. А нечто хорошее произойдёт непременно. Пусть даже это хорошее будет и совсем крошечного, едва заметного размера. Я стал спокоен. Я отряхнул штаны от песка и зашёл в таверну.

В провинциальных городках Перу меню не блещет разнообразием. Я заказал на троих жареную курицу. Саня заявил, что без бутылки пива он в такую жару просто не сможет. Я запротестовал было насчёт пива, но, вернувшись в «медитативность», сказал:

— Пей, если хочешь.

Когда принесли бутылку пива, Санёк сразу её выпил и тут же заказал ещё одну, забыв на этот раз сказать, как он любит Латинскую Америку. Всё это кощунство перед ритуалом было мне глубоко отвратительно. Даже несмотря на пережитую «медитацию» это читалось на моём лице, потому что Саня заявил:

— И не надо на меня так смотреть, Николаич! Просто я хочу пива, и я не алкоголик. Да, я всегда люблю выпить пива, но никогда не нажираюсь «в говно», я просто люблю быть немножко «под шофе».

Когда принесли мясо, Саша заказал третью бутылку пива, потом уставился в телевизор. Девица на экране крутила задом и прыгала по сцене с микрофоном. Неожиданно Саша истерично закричал: — А ну, красючка, давай, зажигай, сучка! Жги!, – и хлопнул что есть силы ладонью по столу. Пустая бутылка от пива упала и покатилась по столу, но Вадим вовремя подхватил её. Мы с Вадимом встретились взглядами и расхохотались.

— «Красючка», — Вадим давился от смеха и мотал головой, — Ох-х-х.

Саша натянуто улыбался, не вполне понимая причину нашего смеха, но потом на всякий случай тоже рассмеялся.

Вечером мы встретились в назначенном месте у таверны. Приехал сеньор Сегундо на мотоцикле. К багажнику мотоцикла был привязан продолговатый белый мешок. Следом подъехала машина, из которой вышло четверо индейцев. Сегундо представил их: — Хосе, Мануэль, Рубен, Спенсер, — и объяснил, что эти люди помогут ему провести ритуал. Я уже давно заметил, что индейцы никогда не упускают возможности поучаствовать нахаляву в какой-нибудь церемонии. Тут же тусовался синьор Бурга. Я понял, что он тоже будет принимать Сан Педро, и это меня несколько напрягло.

– Бурга! Тебе не стоит участвовать в церемонии. Всем остальным можно, а тебе нельзя. Ты приносишь неудачу. Уходи! – так я должен был сказать. Но я не сказал этого. То ли из трусливой вежливости, то ли это продолжавшаяся «медитативноcть» владела мной. Мы расселись по машинам и поехали к озеру. Возглавлял кортеж синьор Сегундо на красном мотоцикле. За ним ехали мы на битой Тойоте Бурги. За нами в клубах пыли ехал красный Додж-пикап, набитый индейцами-халявщиками. Приехали на место в сумерках и стали располагаться на поляне, прямо над обрывом. Хосе, Мануэль, Рубен и Спенсер принялись убирать с земли крупные камни. Собрав камни, они побросали их в воду, соревнуясь, кто кинет дальше. Потом постелили циновку и предложили нам сесть. Сегундо уселся на маленький стульчик и стал доставать из белого мешка странные вещи. Он выгрузил с десяток ножей разного размера, пару шпаг, кривую саблю, меч и несколько палок. Самая большая палка имела на конце разноцветный ромб – что-то вроде ловушки для снов. Стало темно, и Сегундо попросил Бургу осветить поляну фарами. Бурга подогнал «Додж» и включил фары. Поляна превратилась в сцену, на которой командовал режиссёр Сегундо, и бегали артисты – Хосе, Мануэль, Рубен и Спенсер. Саня, Вадим и я были зрителями.

Сегундо взял меч с эфесом и привязанной к рукоятке белой грязноватой тряпкой, и провёл им полосу на земле. Потом приказал индейцам втыкать в эту полосу ножи, кинжалы, кинжальчики, шпаги и палки. Он соорудил перед собой целый забор из холодного оружия, потом взял вещмешок и стал доставать оттуда склянки. Мелкие бутылочки и флакончики он ставил к краям частокола из ножей. В итоге между нами и Сегундо образовалась изгородь, состоявшая из ножей, мечей, палок и бутылочек с жидкостями. Чуть позже изгородь дополнили глиняные изваяния местных божеств и штук пять католических иконок. Потом разожгли костёр, и Бурга выключил фары.

Я подошёл к Сегундо и сказал, что несу полную ответственность за жизнь и здоровье моих подопечных. И потому должен подробно рассказать ему о всех проблемах моих подопечных. Рассказав истории болезни Сани и Вадима, я сказал, что из соображений безопасности сначала сам должен попробовать приготовленный Сан Педро. Сегундо обиделся на мои слова. Я напомнил ему, что я врач и что прошёл десятки шаманских церемоний, так что тоже могу считаться шаманом.

— Ты шаман? – удивился Сегундо — Почему сразу не сказал? Тогда пей.

Обида его исчезла. Он открыл крышку стоявшей рядом закопчённой кастрюли, зачерпнул оттуда стаканом и протянул мне. Я неоднократно принимал сан-педро, но никогда прежде не видел, чтобы кактус готовили таким способом. Нарезанные куски кактуса плавали в кастрюле, словно патиссоны. Тем не менее, я выпил полстакана отвара и вернулся на циновку.

— Николаич, а мы когда пить будем? – спросил Саня.

— Не спеши, Саня, я скажу когда, — ответил я.

— Сначала старшой попробовать должен. Расслабься, хорошо сидим, — добавил Вадим, — Посмотри, как хорошо-то.

— И правда, хорошо, — согласился Санёк, — Давай покурим, братка.

Подошёл Бурга и попросил несколько сигарет для шамана.

— Подогреем пацанов, — сказал Саня и протянул ему всю пачку.

Сегундо выкурил сигарету и запел. Я полулежал на циновке, поглядывая то на парней, то на Сегундо. Сначала меня одолевала невнятная тревога. Но вскоре тревога рассеялась. Я ощутил, как приятно валяться на берегу озера и слушать Сегундо. Сан Педро не действовал.

– Вероятно, концентрация мескалина в этом растворе очень мала, — подумал я, — Ну и ладно. Как он его варил? Весь мескалин выварил. Сан Педро это ведь не курица. Как можно так обращаться с кактусом? В голове всплыл образ толстой поварихи из школьного буфета, в белом грязноватом халате. Она водила огромной вилкой в кастрюле с плавающими в ней кусками докторской колбасы. «Советское – значит хорошее»! Мне показалось, что последнюю фразу я сказал вслух. Я огляделся вокруг, но никакой реакции не заметил. — Скорее всего, фраза осталась внутри меня, — решил я. (Годы спустя, испытав на себе действие разных сортов Сан Педро, я узнал за собой эту странную особенность, которая повторялась раз за разом, церемония за церемонией. Дело в том, что первая фраза или мелодия или иной сложный образ, который рождался в моей голове в самом начале действия Сан Педро, преследовал меня потом в течение минимум 6-7 часов.)

Сегундо продолжал петь. Пел он с трудом. Мой поток мыслей был примерно таким: « … у толстых людей короткая шея, это вечная проблема для проведения искусственного дыхания, не дай бог реанимировать такого, как Сегундо, в домашних условиях, его и на спину-то перевернуть проблема, да что там перевернуть, его за плечи толком не поднимешь, чтобы подложить валик, а интубационная трубка обязательно упрётся куда-нибудь не туда, а он будет багроветь, потом синеть, потом затихнет… а неплохо поёт этот толстый Сегундо, и песня необычная, я таких раньше не слышал, похоже на шансон… Толстых певцов много, взять хотя бы Паваротти, потом ещё эта итальянка, как её, с ней ещё Фрэдди Меркьюри пел, крассавчик, как же её зовут, эту итальянку, вот ещё Чезария Эвора толстая, да вобщем-то все оперные дивы в теле, да они просто жирные все…Монсеррат Кабалье же, господи, и не дай бог их реанимировать в домашних условиях или скажем тут вот, на этой поляне… Вот если бы хотя бы в нашей реанимационной палате в Мытищах. Хреновая, конечно реанимация, но лучше чем ночью на поляне-то. Не-е-е-т, советское — определённо значит хорошее!

Шаман замолчал. Потом подозвал маленького Хосе и стал давать ему наставления. Хосе подошёл ко мне, попросил вытянуть правую ладонь, капнул туда жидкости из малюсенькой бутылочки и приказал вдохнуть её через правую ноздрю. Я так и сделал. Это было что-то вроде одеколона, возможно с примесью некой травы. Потом то же самое было с левой ладонью и левой ноздрёй, потом ещё раз с правой. Эту же процедуру Хосе проделал с моими парнями. Потом Хосе набирал в рот одеколон и обдувал нас со всех сторон одеколоновыми брызгами. Потом Сегундо позвал меня. Я встал перед заборчиком из ножей, шаман достал из земли палочку и сказал, чтобы я держал её правой рукой. Поначалу я чувствовал себя клоуном. Потом он заставил меня повернуться против часовой стрелки, топнуть правой ногой, потом левой и снова правой. Потом Хосе объяснил мне, что нужно представить, будто с меня стекает вода, и я должен счищать палочкой эту воображаемую воду и сбрасывать её в темноту. Мне представлялась глина, обычная глина, мокрая после дождя, и я старательно счищал её с плеч, рук, ног, спины, живота, с головы и стряхивал в темноту. Палочка моя резала воздух со свистом. Кто-то в темноте смеялся, я не разобрал кто. Мне хотелось сделать всё очень хорошо, так, чтобы Санёк и Вадим всё хорошенько запомнили. Я ни на секунду не забывал, для чего я здесь и какую ответственность несу за своих парней. Поэтому я делал всё возможное, чтобы они запомнили каждое моё движение. Как учитель, я показывал ученикам правильность движений. Я стряхивал и стряхивал грязь, пока не почувствовал, что меня держат за локти и вежливо но настойчиво подталкивают к циновке. Я глянул на Сегундо. Его широкое лицо улыбалось, он махал мне рукой, мол, достаточно. Индейцы усадили меня на место.

— Хорошо танцевал, Николаич, — сказал Саня.

— Я не танцевал, — возразил я. Саня и Вадим рассмеялись. Я заметил, что индейцы тоже прячут улыбки. Сегундо стал спрашивать имена моих парней. Он легко запомнил Александра, но никак не мог выговорить «Вадим». Раз десять я объяснял ему по буквам: – В-а-д-и-м, — Но у него выходило то «Уадзинь», то «Куачин». Хосе, Рубен, Мануэль и Спенсер тоже вовлеклись в процесс. Но у них получалось ещё хуже. Наконец, Сегундо сказал:

— Кватинь.

Я сказал:

– Си, буэно.

Индейцы радостно засмеялись и захлопали в ладоши.

– Ни хрена не «буэно», — сказал Вадим, — Какой «Кватинь»? В-а-д-и-м! Не, Николаич, скажи ему, чтобы произнёс правильно. Дело-то серьёзное.

— Талабайцы. Ну, талабайцы, что с них взять? Вадим, смирись. Никогда у них не получится сказать «Вадим», — сказал Саня. Потом обратился ко мне:

— Николаич! Тебя, я вижу, уже торкнуло, а нам когда дадут Сан Педро?

— Скоро, Саня, подожди, — успокоил я.

Между тем, манипуляции с поворотами и очищением грязи стали проходить остальные индейцы. Так, в танцах, пении, сидении на циновке прошло около часа. Наконец, Сегундо вызвал Саню и поставил его перед собой. Тот встал послушно, чуть склонив голову. Шаман вынул из земли самый большой меч, дал его Сане в правую руку, потом вынул из земли перед собой палочку и дал её Сане в левую руку. Потом заставил его топать ногами и поворачиваться против часовой стрелки. Потом зачерпнул стаканом жидкости из кастрюли и дал Сане выпить. Там было всего чуть-чуть, около четверти стакана. Сашка выпил легко. Потом шаман заставил его топать попеременно то левой, то правой ногой, как бы танцуя под его, шамана, песню. Танец был долгий, Сашка исправно топал. Его силуэт в чёрном спортивном костюме «адидас», с мечом в одной руке и палочкой в другой вращался и подпрыгивал перед костром. Козырёк бейсболки был наклонён всё время вниз, Саша танцевал и периодически поворачивался против часовой стрелки под управлением маленького Хосе.

В один момент мне стало очень смешно, так смешно, что я зажал нос руками и приостановил дыхание, но смех словно пар, выходил сквозь голову мою наружу. Я чувствовал, как он вырывется наружу, растекается, растворяется в ночном воздухе над поляной, смешивается с туманом над озером и становится заметным остальным присутствующим. Я сидел так и беззвучно смеялся минут пять-десять. Потом Шаман остановил Сашу и забормотал на испанском что-то типа: — Эх, парень, парень, ну что мне с тобой делать? Что же ты с собой наделал? – Потом пошли бормотания на смеси испанского и кечуа, из которых я отчётливо уловил постоянное обращение к деве Марии и Иисусу Христу. Ещё несколько раз в заклинаниях звучала просьба открыть двери. – Абре ла пуэрта, абре!

Следующим в очереди был Вадим. Ну или Кватинь. Я не считал произнесение имени столь уж важной процедурой. Повторилось всё примерно так же. Потом мы сидели ещё около часа, пока Сегундо очищал и причащал остальных индейцев. Я сказал шаману, что у моих парней высокая толерантность к опьяняющим веществам, и что им обязательно надо выпить, как минимум по целому стакану хуачумы, а то и по два. На это последовало долгое объяснение, что это слишком опасно, что ночью с ними может произойти нечто опасное. Описывая, что именно может произойти, Хосе стал резко хватать меня за плечо. Это должно было означать что-то очень страшное и опасное. Я всё-таки убедил шамана дать парням ещё отвара. Я сам взял остывшую уже кастрюлю с отваром, и представляя себя поварихой из школьного буфета, стал наливать в стаканы Сани и Вадима отвар Сан Педро. Я не поскупился и вылил своим парням почти весь отвар. Разлив остатки отвара по стаканам, я тихо сказал: — Советское — значит хорошее!

Эффект от Сан-Педро не наступил для Сани и Вадима ни через полчаса, ни через два, ни через три часа.

С индейцами было иначе. Маленький Хосе, который выпил по моим наблюдениям всего-то четверть стакана, зашёлся в плаче и стал конвульсивно подёргиваться. Остальные поддерживали его руками, и помогали всячески. Другой индеец, который больше всех смеялся во время приготовлений, вообще пристроился на краю обрыва, откуда его непрерывно рвало. Ни на Сашу, ни на Вадима отвар Сан Педро, приготовленный Сегундо, никак не подействовал. Разве что придал их состоянию некоторую мягкость, миролюбие, что ли.

Потом все засобирались по домам. Шаман сложил все свои мечи и палки в белый мешок, привязал к мотоциклу, а я светил ему при этом фонариком, потому что своих фонариков у индейцев не было. Ночевали мы в разных номерах. Утром Саша опять застрял в туалете и мне снова пришлось его оттуда вызволять. Потом мы завтракали. Саша как всегда хлопал ладонью по столу и кричал: – Где моя пайка?, — он снова выпил за завтраком три бутылки пива, и после третьей бутылки заявил, что ему снился очень необычный сон. – Чем же он необычный? – спросил я.

— Я никогда раньше во сне не смеялся, — сказал он.

— А что смешного было? – не отставал я.

— Да такая история, ха-ха-ха… — начал Саша, — Снится, что я на зоне, в Норильске. Ну я там не сижу, нет, я по делам к своему близкому приехал, там нужно было мне одно дело сделать для своего корешка, — Саша протянул ко мне свои руки, ладони его, как всегда шевелились слишком близко от меня, от моего лица, и я боялся, что он заденет меня, но он как-то не задевал, хотя движения и были слишком резкими и сильными, ну не должны быть жесты такими сильными при рассказе, не нужны, зачем это? – крутилось у меня в голове. А Саша тем временем продолжал: — А там холод же в Норильске, минус сорок. Представляешь, Николаич, минус сорок там, и вот я встречаю там девушку. Хорошая такая девушка, красивая такая, сучка. Молодая совсем, лет 18 ей всего. Ей холодно, я её согреваю, ну не так чтобы обнимаю, нет, просто согреваю чисто. И спрашиваю: – Ты за что дорогая сидишь? Как ты попала сюда? – А она мне отвечает: — А я, говорит, в магазин зашла и пирожных там спиздила, пирожных, как сейчас помню, на 34.17. Так она потом в этот магазин вернулась и сама обратно эти пирожные принесла. – А мне, — говорит, — за это семь лет дали.

Тут Саша искренне захохотал. – Ты представляешь, Николаич, за 34.17 семёрку получила. Я охуел. Я даже проснулся от смеха. Просыпаюсь, а уменя вот такая вот улыбка на лице, — Саша показал пальцами, как будто растянул губы в улыбке, — Я прямо проснулся, просыпаюсь от улыбки, вот она, тут. Я так раньше никогда не смеялся, чтобы во сне. Странный сон, Николаич! Сейчас вот вспоминаю, и опять смешно. Ты только подумай, — его руки снова оказались возле моего лица и угрожающе резко дёргались, — За 34.17 семёрку получила. Вот дурочка, Ах-ха-ха-ха., — Саша загрохотал громким нелепым смехом на весь ресторанчик. – Я думаю, — продолжил он, резко отставив пустую бутылку из-под пива на край стола, — Я даже думаю, это неспроста. Что-то шаман со мной натворил, как думаешь, Николаич?

— Бесследно, конечно, такие процедуры не проходят, — начал я издалека, — Какое-то воздействие он на тебя да и на всех нас, несомненно, оказал. Трудно сказать, какое именно, но что-то в тебе изменилось, иначе не было бы такого странного сна.

Вот и я так думаю, — сказал Саша, — Никогда раньше во сне не смеялся. Семь лет, ха-ха-ха…

 

Comments are closed.